1966. Молитва — Евгений Евтушенко

Униженьями и страхом Заставляют быть нас прахом, Гасят в душах Божий свет. Если гордость мы забудем, Мы лишь серой пылью будем Под колесами карет. Можно бросить в клетку тело, Чтоб оно не улетело Высоко за облака, А душа сквозь клетку к Богу Все равно найдет дорогу, Как пушиночка, легка. Жизнь и смерть - две главных вещи. Кто там зря на смерть клевещет? Часто жизни смерть нежней. Научи меня, Всевышний, Если смерть войдет неслышно, Улыбнуться тихо ей. Помоги, Господь, Все перебороть, Звезд не прячь в окошке, Подари, Господь, Хлебушка ломоть - Голубям на крошки. Тело зябнет и болеет, На кострах горит и тлеет, Истлевает среди тьмы. А душа все не сдается. После смерти остается Что-то большее, чем мы. Остаемся мы по крохам: Кто-то книгой, кто-то вздохом, Кто-то песней, кто - дитем, Но и в этих крошках даже, Где-то, будущего дальше, Умирая, мы живем. Что, душа, ты скажешь Богу, С чем придешь к его порогу? В рай пошлет он или в ад? Все мы в чем-то виноваты, Но боится тот расплаты, Кто всех меньше виноват. Помоги, Господь, Все перебороть, Звезд не прячь в окошке, Подари, Господь, Хлебушка ломоть - Голубям на крошки.

1972. Я в путь собирался всегда налегке — Александр Галич

Я в путь собирался всегда налегке, Без долгих прощальных торжеств, И маршальский жезл не таскал в рюкзаке. На кой он мне, маршальский жезл! Я был рядовым и умру рядовым. Всей щедрой земли рядовой, Что светом дарила меня даровым, Поила водой даровой. До старости лет молоко на губах, До тьмы гробовой — рядовой. А маршалы пусть обсуждают в штабах Военный бюджет годовой. Пускай заседают за круглым столом Вселенской охоты псари, А мудрость их вся заключается в том, Что два — это меньше чем три. Я сам не люблю старичков–ворчунов И всё–таки истово рад, Что я не изведал бесчестья чинов И низости барских наград. Земля под ногами и посох в руке Торжественней всяких божеств, А маршальский жезл у меня в рюкзаке — Свирель, а не маршальский жезл.

1854. Первый ландыш — Афанасий Фет

О первый ландыш! Из–под снега Ты просишь солнечных лучей; Какая девственная нега В душистой чистоте твоей! Как первый луч весенний ярок! Какие в нем нисходят сны! Как ты пленителен, подарок Воспламеняющей весны! Так дева в первый раз вздыхает — О чем — неясно ей самой,— И робкий вздох благоухает Избытком жизни молодой.

1964. Память — Давид Самойлов

Я зарастаю памятью, Как лесом зарастает пустошь. И птицы–память по утрам поют, И ветер–память по ночам гудит, Деревья–память целый день лепечут. И там, в пернатой памяти моей, Все сказки начинаются с «однажды». И в этом однократность бытия И однократность утоленья жажды. Но в памяти такая скрыта мощь, Что возвращает образы и множит… Шумит, не умолкая, память–дождь, И память–снег летит и пасть не может.

1967. Одна на свете благодать — Мария Петровых

Одна на свете благодать — Отдать себя, забыть, отдать И уничтожиться бесследно. Один на свете путь победный — Жить как бегущая вода: Светла, беспечна, молода, Она теснит волну волною И пребывает без труда Всё той же и всегда иною, Животворящею всегда.

1977. Другу — Андрей Вознесенский

Душа — это сквозняк пространства меж мертвой и живой отчизн. Не думай, что бывает жизнь напрасной, как будто есть удавшаяся жизнь.

1891. В туче, солнце заступающей — Иван Бунин

В туче, солнце заступающей, Прокатился первый гром, Ангел, радугой сияющий, Золотым взмахнул крестом — И сорвался бурей, холодом, Унося в пыли бурьян, И помчался шумно, молодо, Дымным ливнем ураган.

1905. Если сердце горит и трепещет — Максимилиан Волошин

Если сердце горит и трепещет, Если древняя чаша полна…— Горе! Горе тому, кто расплещет Эту чашу, не выпив до дна. В нас весенняя ночь трепетала, Нам таинственный месяц сверкал… Не меня ты во сне обнимала, Не тебя я во тьме целовал. Нас палящая жажда сдружила, В нас различное чувство слилось: Ты кого–то другого любила, И к другой мое сердце рвалось. Запрокинулись головы наши, Опьянились мы огненным сном, Расплескали мы древние чаши, Налитые священным вином.

1917. Путем зерна — Владислав Ходасевич

Проходит сеятель по ровным бороздам. Отец его и дед по тем же шли путям. Сверкает золотом в его руке зерно, Но в землю черную оно упасть должно. И там, где червь слепой прокладывает ход, Оно в заветный срок умрет и прорастет. Так и душа моя идет путем зерна: Сойдя во мрак, умрет — и оживет она. И ты, моя страна, и ты, ее народ, Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год,— Затем, что мудрость нам единая дана:

Всему живущему идти путем зерна.

1988. Взяться за руки не я ли призывал вас, господа — Булат Окуджава

Взяться за руки не я ли призывал вас, господа? Отчего же вы не вслушались в слова мои, когда кто-то властный наши души друг от друга уводил? Чем же я вам не потрафил? Чем я вам не угодил? Ваши взоры, словно пушки, на меня наведены, словно я вам что-то должен… Мы друг другу не должны. Что мы есть? Всего лишь крохи в мутном море бытия. Всё, что рядом, тем дороже, чем короче жизнь моя. Не сужу о вас с пристрастьем, не рыдаю, не ору, со спокойным вдохновеньем в руки тросточку беру и на гордых тонких ножках семеню в святую даль. Видно, всё должно распасться. Распадайся же… А жаль.

1940. В этой жизни ничего не водится — Александр Вертинский

В этой жизни ничего не водится — Ни дружбы, ни чистой любви. Эту жизнь прожить приходится По горло и в грязи, и в крови. А поэтому нужно с каждого Сдирать сколько можно кож. А чтоб сердце любви не жаждало, Засунуть под сердце нож! И для нас на земле не осталось Ни Мадонн, ни Прекрасных Дам. Это только когда–то казалось Или, может быть, снилось нам. Это нас обманули поэты. Утверждая, что есть Любовь, И какие–то рыцари где–то Умирали и лили кровь… И только шептали имя Высоко благородных дам Для того, чтобы те с другими Изменяли своим мечтам.

1921. Пусть голоса органа снова грянут — Анна Ахматова

Пусть голоса органа снова грянут, Как первая весенняя гроза; Из–за плеча твоей невесты глянут Мои полузакрытые глаза. Семь дней любви, семь грозных лет разлуки, Война, мятеж, опустошенный дом, В крови невинной маленькие руки, Седая прядь над розовым виском. Прощай, прощай, будь счастлив, друг прекрасный, Верну тебе твой сладостный обет, Но берегись твоей подруге страстной Поведать мой неповторимый бред,— Затем, что он пронижет жгучим ядом Ваш благостный, ваш радостный союз… А я иду владеть чудесным садом, Где шелест трав и восклицанья муз.

1822. Иностранке — Александр Пушкин

На языке, тебе невнятном, Стихи прощальные пишу, Но в заблуждении приятном Вниманья твоего прошу: Мой друг, доколе не увяну, В разлуке чувство погубя, Боготворить не перестану Тебя, мой друг, одну тебя. На чуждые черты взирая, Верь только сердцу моему, Как прежде верила ему, Его страстей не понимая.

1968. Подражая Некрасову, или любовная песнь Иванова — Иосиф Бродский

Кажинный раз на этом самом месте я вспоминаю о своей невесте. Вхожу в шалман, заказываю двести. Река бежит у ног моих, зараза. Я говорю ей мысленно: бежи. В глазу – слеза. Но вижу краем глаза Литейный мост и силуэт баржи. Моя невеста полюбила друга. Я как узнал, то чуть их не убил. Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга, что выдержал характер. Правда, пил. Я пил как рыба. Если б с комбината не выгнали, то сгнил бы на корню. Когда я вижу будку автомата, то я вхожу и иногда звоню. Подходит друг, и мы базлаем с другом. Он говорит мне: Как ты, Иванов? А как я? Я молчу. И он с испугом Зайди, кричит, взглянуть на пацанов. Их мог бы сделать я ей. Но на деле их сделал он. И точка, и тире. И я кричу в ответ: На той неделе. Но той недели нет в календаре. Рука, где я держу теперь полбанки, сжимала ей сквозь платье буфера. И прочее. В углу на оттоманке. Такое впечатленье, что вчера. Мослы, переполняющие брюки, валялись на кровати, все в шерсти. И горло хочет громко крикнуть: Суки! Но почему-то говорит: Прости. За что? Кого? Когда я слышу чаек, то резкий крик меня бросает в дрожь. Такой же звук, когда она кончает, хотя потом еще мычит: Не трожь. Я знал ее такой, а раньше – целой. Но жизнь летит, забыв про тормоза. И я возьму еще бутылку белой. Она на цвет как у нее глаза.

1964. Песенка про черного кота — Булат Окуджава

Со двора - подъезд известный под названьем "черный ход". В том подъезде, как в поместье, проживает Черный Кот. Он в усы усмешку прячет, темнота ему - как щит. Все коты поют и плачут - этот Черный Кот молчит. Он давно мышей не ловит, усмехается в усы, ловит нас на честном слове, на кусочке колбасы. Он не требует, не просит, желтый глаз его горит. Каждый сам ему выносит и "спасибо" говорит. Он и звука не проронит - только ест и только пьет. Грязный пол когтями тронет - как по горлу проскребет. Оттого-то, знать, невесел дом, в котором мы живем. Надо б лампочку повесить... Денег все не соберем.